- Была.

- А почему я не был?! - приревновал Турецкий.

- Я откуда знаю? Пьянствовал, наверно, где-то со своим Грязновым, как обычно.

- Только не надо! Между прочим, Слава теперь не пьет.

- Давно ли? - прищурилась Ирина Генриховна.

- Восемь дней, - честно сказал Турецкий.

- А ты?

- А я - семь.

- Все с вами понятно, помалкивай луч... Ой...

- Что такое?

- Саша... Я не уверена... но. Да нет, я уверена. Это не он.

На экране в это время был президент Международного олимпийского комитета Жак Рогге.

- Откуда ты знаешь? - машинально спросил Турецкий.

- Я с ним в машине сидела.

- Чего?! Когда это ты? Ты в своем уме, Ирка?!

- Саша, ты ревнуешь, что ли? Он же старенький уже.

- Кто старенький-то?! - Рогге, на взгляд Турецкого, был вполне ничего себе мужик, холеный, лощеный.

Ирина Генриховна посмотрела наконец на экран и поняла свою ошибку.

- Да не этот же! Я тебе про Николая Львовича говорю, про Баткина.

- Так это ты с ним в машине сидела?! - Турецкий сделал страшные глаза.

Жена засмеялась. Тут, как по заказу, показали Баткина. Турецкий понял причину ее смеха - на экране был эдакий типичный рассеянный профессор хорошо за шестьдесят.

- Вот смотри, - сказал Ирина Генриховна. - Это не он.

- Как это - не он, - возмутился Турецкий, - как это - не он?! А кто тогда, папа римский?! Сказали же - Бат-кин.

- Ну ты прав, конечно, - смутилась Ирина Генриховна. - Я сама понимаю, что там никого другого быть не может. Сказали Баткин, - значит, Баткин.

- Ирка, - сказал Турецкий, - я провел в своей жизни тысячи допросов, неужели ты думаешь, что можешь меня обмануть? Договаривай, что хотела.

- Понимаешь, Саша, - осторожно сказала Ирина Генриховна. - Последний раз Баткин приезжал за Настенькой три дня назад. Я тогда, к сожалению, про Нобелевскую премию ничего не знала, а то бы поздравила, конечно... Так вот, я видела его как тебя сейчас. У него на щеке была большая и глубокая царапина. Совсем свежая. Я еще что-то пошутила на этот счет. Сколько надо времени, чтобы царапина зажила?